?

Log in

Маклауд

 хирург касается пореза сладкой ватой,
срывает парус у безумных мачт
- шофер, шофер, остановись после девятой
вся жизнь проходит, как товарищеский матч,

в бегах от одиночества. Меч вылетает в аут.
сидения не дожидаются седин.
и с гор спускается в гостиницу – Маклауд
сказать, что он останется один

каламбуристика

 экзекуция в стиле ЖЖ и средних веков, где мы под катом
стоим – я и моя подружка-кроха
я поведу тебя в переход на концерт слепого музыканта
на беляши с горохом

посиделки на LOVEочке, на пиво «десант» с приколом,
ритуал зависания на Кресте.
я просыпаюсь и говорю «детка, ни за что не отдам тебя копам»
ты отвечаешь «черт, они же у нас на хвосте»

мы с тобой хоть и в разных лигах, сладкая, в разных логах
такая себе асоциальная сеть
копирайтер настаивает «покайтесь, вначале был Слоган»,
и судьи ему предлагают сесть.

я путаюсь в показаниях, спрашиваю «когда это кончится?»
отказываюсь от чужой кости.
это, как тебя старушка попросит, по специальности, переводчицу,
с пешеходного перевести

надоело об одном и том же, дразнят же каламбуристикой
навязывают скучный разговор,
а мне становится вас жаль, ушедшие на курсы фистинга
для поддержания хороших тем и форм

другое дело – ты, бред от бриллианта, злость от золота,
помеченная шулером икра
блестишь и маешься, приходишь сонная
на восьмибитных нервах поиграть

сантехник читает

сантехник читает «Мастера и Маргариту», «Золотой Ключик»
шахматист ускоряет шах, часы замедляют ход
на экране всплывает окошко «ваш рай отключен
за неуплату грехов»

ты должна мне отдаться в субботу, назначить дату
только дело не в мнимом нашем родстве
на горе, на затылке у города светит могила солдата –
задача с одним неизвестным и две

параллельные лилии. Это – отходы романтики,
права на вожденье тебя в кино,
а там на обложке журнала – смеющиеся знаменатели
и собака от жизни собачьей кричит «GAVно»

одн.

не слышно совы и свиста
трагедии жанр узок –
однажды и я зависну
и бог меня перезагрузит

станет на йоту тише
и крыса покинет шхуну
вся жизнь занимает нишу
а там в океане шума

однажды не будет боли
по клавишам смажут клешни
и ты соберешь по полу
раздавленные черешни

Про звезды

 Решение поехать в Одессу было в большей степени решением не «поехать в Одессу», а «уехать из Киева». У нас жарко, пробки, очередь на три станции метро за кондиционерами и даунстрик. Утром позвонил Сережа и с присущей ему детской непосредственностью сказал, что пора ехать на море, потому что это весело и получил быстрый кол от едва проснувшегося меня.

Вечером, возле поезда, мы, как всегда водится в таких ситуациях, обсуждали разные высокие материи, как например «будут ли в купе розетки?», «а вот, интересно, где вагон-ресторан?» (а за ним вагон-дискотека, вагон-казино, вагон-публичный дом), «когда уже, наконец, нам попадутся в спутницы порнодивы?» и ждали, пока я докурю.
Read more...Collapse )
задача по алгебре – идти, не касаясь края
найти расстояние между двумя троеточиями, глупый повод.
кажется, что все пошло наперекосяк, я курю косяк и играю
в Безлимитный Техасский Холод.
и чем дальше в жизнь, тем больше разочарования,
короче календари, на фразе «куда же ты?»
начинаются титры, и ты понимаешь, что ищешь уже не призвания
а просто возможность утолить жажду,
пока математики учатся размножаться делением,
географы – контурными картами, дворники – мусором.
желание вырваться из замкнутого круга упирается в квадрат лени
и пауки ревности вьют семейные узы.
в современном мире проще стать эстетом, или патологоанатомом.
по крайней мере, не приходится рисковать здоровьем.
ты прощаешь врагов, притворяешься мирным атомом,
и масти сгущаются в длинные строфы.
а потом все продолжится, как ты сама рассказывала
я научусь оставлять женщин, стану зрелым.
буду позволять себе выходки, но уже не под градусом
а в основном – на трезвую.
вообще будущее утопично, как, к примеру, утопленник
ведущий спортивный образ смерти.
в стыду одиночества – жизнь проходит под знаком опыта
от первой зарплаты и до последней сметы

Вдох-Выход

бабочки в астрале

мама, она обзывает меня джентльменом
я с ней становлюсь нелепым, почти карманным.
посмотрит на каждого мэна, читай – измена,
такая теперь на душе дармовая рана.

мама, я просто трясу породой, тусуюсь рядом.
срываю цветы ее рук по дороге к дому
может это любовь, мама, но, очень вряд ли
подышит три дня, потом умирает – долго.

мама, я не замечаю вокруг никого кроме,
ресницы в чужом глазу, в воротах – гола.
я так безнадежен с ней, мама, я так скромен
я даже пока не представил ее голой

я просто туплю мама, все это губные гармоны,
тестастеройды с неба, кровавые барабаны.
она подымает бокал над собой микрофонно, я пью патроны
таблеток, хриплю как дисторшн под меццо-сопрано.

а скоро дорога, мама, голодные сумки,
под левым крылом тридцать семь, реактивные вихри…
у нас остаются, как в песенке, мама, последние сутки
горюче-короткое время на вдох
и на выход

Племя Мая

начало пляжного сезона. Племя Мая
бросается за каждым ЮБК,
любовь - последняя наследница вайфая,
витает между нами в облаках.

вокруг побор, курортная платина.
песок сжигает пятки до кости.
и женщины с повадками рептилий
охотятся с двенацти до шести.

но не войти в ошпаренную воду.
под облаками, стаями качков,
глаза твои, засвеченные фото
ищу за негативами очков

вглядись, на исчезающем просторе,
где нанесла пробоину волна,
корабль пьет отравленное море
и все кричат «до дна»

летняя мелахолия

я остаюсь надменным
провод кусаю медный
губы твои немедля
созданы ласки не для

до барабанной дрожи
я поцелую позже
и набухают дрожжи
глаз после ночи прожитой

ну а пока принцесса
в сердце мое не целься
от самого процесса
горечь за сорок цельсия

выпьем же по последней
этой погоды летней
капле
терпения